Грешно вспомнить

МОЯ ПЕРВАЯ РАБОТА В АМЕРИКЕ

Среди наших иммигрантов принято считать, что знание английского языка - необходимое условие для того, чтобы найти работу в Америке. Может быть это и правда, но не всегда. Во всяком случае, по моему личному опыту знание языка приносит один вред. А если вы мне не верите, то вот моя история.

По профессии я инженер-строитель. К тому времени, когда я приехал в Америку, у меня за плечами было пятнадцать лет опыта работы, и я был уверен, что в этой стране я рано или поздно найду применение этому бесценному опыту. Я составил хорошее резюме и начал рассылать его по инженерным компаниям. К моей радости, все мои адресаты оказались чрезвычайно вежливыми и отзывчивыми людьми. Каждый день я получал от них в ответ по два – три письма , в которых меня искренне благодирили за то, что я проявил интерес к их фирме, выражали неподдельный восторг по поводу моей высокой квалификации и с огорчением объясняли, что как раз сейчас у них нет возможности взять меня не работу. Что делать, такие времена настали. По прошествии нескольких месяцев моя уверенность в будущей инженерной карьере слегка поблёкла, и я созрел для того, чтобы работать кем угодно – чертёжником, клерком, уборщиком – лишь бы работать.

В конце-концов фортуна сжалилась надо мной. Мне позвонил некий человек по фамилии Голдберг и пригласил меня на интервью. Мистер Голдберг владел небольшой мастерской по изготовлению простых металлоконструкций – таких, на которые вешают дорожные знаки вроде «Стоп», «Объезд», «Острожно канава» и тому подобное. Ему нужен был чертёжник. Черчение там было предельно простым, а уж для инженера с пятнадцатилентним опытом – вообще плёвое дело.

Мистер Голдберг встретил меня с радостной улыбкой и немедленно повёл показывать своё производство, которым он гордился, как плодом своего творчества. Он явно хотел произвести на меня впечатление, а я, в свою очередь, хотел произвести впечатление на мистера Голдберга, и поэтому наше начальное общение было похоже на встречу двух близких родственников после долгой разлуки. Но вскоре тон этой радостной встречи начал постепенно тускнеть.

Тут я должен сделать небольшое отступление и поговорить о специфике своей русской, или советской – как вам будет угодно – ментальности того времени. Что делает советский человек для того, чтобы произвести впечатление на другого человека? А вот что: он объясняет, что тот, его собеседник, мало чего понимает в своей профессии, всё делет неправильно и вообще соображает слабо. Вам это кажется странным? Мне тоже – сегодня. Но тогда это казалось ествественным, и за этим стояла очень простая логика: если я говорю вам, что вы мало что смыслите в своей профессии, значит я, естественно, смыслю больше вашего. Значит вы должны признать моё профессиональное превосходство, зауважать меня от всей души и немедленно принять на работу. Понятно?

Поэтому всё, что мне показывал мистер Голдберг в своей мастерской, встречало моё снисходительное неодобрение. Снаачало он повёл меня в сварочный цех.

- Вот, - сказал он гордо и даже с некоторым самодовольством. – Здесь мы делаем сварку. Мы почти полностью отказались от ручной сварки. У нас есть несколько современных сварочных автоматов.

Я никогда раньше не видел таких сварочных машин, какие показал мне мистер Голдберг, но это не помешало мне сказать:

- Это так вы далете сварку? Это всё никуда не годится. Когда я начну у вас работать, я покажу вам, как надо правильно варить стальные конструкции.

Радостная улыбка сползла с лица мистера Голдберга, но я не обратил на это внимания. Мы вернулись в оффис и зашли в комнату, где, склонившись над чертёжными досками, работали два чертёжника, один китаец, другой мексиканец.

- Ага, сказал я, распираемый чувством превосходства. Это так вы делаете чертежи? Кто ж так чертит? Когда я начну у вас работать, я покажу вам, как надо чертить.

Тут мистер Голдберг совсем перестал улыбаться, и в глазах его появилась некоторая тоска, но я всё ещё не придал этому значения. Продолжая тоскливо не-улыбаться, он сказал:

- Спасибо, что вы пришли. Приятно было познакомится. Пожалуйста, не звоните мне; я сам позвоню, когда надо будет. До свидания.

Я пошёл домой и начал ждать звонка мистера Голдберга. Прошёл день, потом второй, а он всё не звонил. На третий день я решил позвонить ему сам. Когда мистер Голдберг услышал мой голос, он явно пришёл в раздражение:

- Зачем вы звоните? Я же сказал, чтобы вы не звонили. Я позвоню сам, если надо будет.

На что я ответил вполне вежливо и без всякого нажима:

- Конечно, мистер Голдберг. Я понимаю, мистер Голдберг. Просто я подумал: а вдруг вы потеряли мой номер телефона?

- Я не потерял ваш номер телефона, - сказал мистер Голдберг. Пожалуйста, больше не звоните мне.

Я подождал ещё дня три, но он не звонил. Тогда я снова решил позвонить ему. На этот раз, услышав мой глос, мистер Голдберг рассвирипел.

- Я просил вас не звонить мне! – нервно заверещал он – Я уже сказал вам, что не потерял ваш номер телефона! Я знаю его наизусть! Пожалуйста, прекратите мне звонить!

Но я не хотел сдаваться. Мне нужна была работа. Я сказал:

- Мистер Голдберг, если вы не возьмёте меня на работу, вы так и не будете знать, как правильно делать сварку.

И вот, когда я это сказал, мистер Голдберг, который до того момента всё ещё сохранял некоторую видимость вежливости, окончательно потерял контроль над собой и заорал срывающимся голосом:

- Всё! Хватит! Enough is enough! You go fuck yourself!

И бросил трубку. Как видите, мистер Голдберг оказался не таким уж вежливым человеком. Но я на него не обиделся. Потому что я плохо понимал по-английски и не знал, что значит go fuck yourself. Я порылся в словаре, но не нашёл ни такого слова, ни выражения. Тогда я позвонил моему другу Володе.

Володя приехал в Америку на целых шесть месяцев раньше меня и потому считался коренным американцем и знатоком английского языка. К моему счастью, он оказался дома, и я спросил, знает ли он, что значит английское выражение go fuck yourself.

Как выяснилось впоследствии, Володя не знал, что это значит, но признаться в этом значило бы признаться, что он чего-то не знает по английски, то-есть потерять лицо. Володя не вынес бы такого позора. Он сказал:

- О чём ты говоришь, старик! Конечно знаю! Это... ну, как бы тебе объяснить по-русски... ну, в общем, идиома.

- Ага, - согласился я. – Что она значит?

- Как бы тебе объяснить по-русски... ну, в общем, это зависит от контекста.

Тогда я рассказал Володе всю историю с самомго начала: и про то, как мистер Голдберг улыбался, и как он показывал мне свою мастерскую, и как я ему потом звонил много раз, и как он, в конце-концов, сказал "go fuck yourself".

- Ну, теперь понятно, - сказа Володя, дослушав мой рассказ. – Он тебя берёт на работу.

- Не может быть! – прошептал я, не веря своему счастью. – Ты уверен?

- Уверен ли я? – В Володином голосе зазвучал сарказм. – Представь себе – да, я уверен! Ты думаешь, я не знаю английского?

Моему ликованию не было предела. Наконец-то! Настоящая работа! Я набрал номер телефона, который уже знал наизусть.

- Мистер Голдберг, это опять я, - сказал я, переводя дыхание. – Помните, я вам вчера звонил и вы мне сказали go fuck yourself? Помните?

- Ну что ж, значит я так и сказал, - признался мистер Голдберг.

- Когда мне начинать?

Наступила пауза. Видимо, никогда в жизни мистеру Голдбергу не задавали такого вопроса. Он немного помедлил, и сказал устало:

- You go fuck yourself right away!

И повесил трубку.

На следующее утро я надел мой самый лучший и единственный костюм, повязал мой самый лучший и единственны галстук, и без четверти восемь предстал перед мистером Голдбергом в его кабинете. Когда он увидел меня, у него появилось такое выражение, как будто он только что вынул из супа волос.. При этом с его лицом случилось что-то странное: сначала оно порозовело, потом побелео, а потом пошло неровными синюшными пятнами. Он хрипло спросил:

- Что вы тут делаете?

- Я пришёл, чтобы fuck myself, - ответил я, гордясь своим знанием изысканных английских идиом.

- Чтобы... что?

- Fuck myself, как вы просили, - повторил я. – Вы не беспокойтесь, мистер Голдберг. Я знаю, как это делать. Я буду это делать хорошо.

Постепенно до мистера Голдберга начала доходить суть происходящего. Лицо его снова порозовело, несколько секунд он, как рыба, открытым ртом хватал воздух, а потом разразился истерическим, громоподобным хохотом. Он ржал, как целое стадо жеребцов и не мог успокоиться минут десять. За дверью оффиса стали собираться встревоженные сотрудники. Пришла секретарша со стаканом воды, но мистер Годберг жестом отправил её обратно.. В конце-концов, он перевёл дух, вытер слёзы и сказал:

- Я не смеялся так уже восемь лет, с тех пор, как мой конкурент проиграл мне большой городской заказ и умер от инфаркта. Ты заслужил награду. Я беру тебя на работу на две недели. Я буду платить тебе два двадцать пять в час, потому что по закону не могу платить меньше. Но ты должен вкалывать на совесть, иначе эти две недели окажутся очень короткими. Так что давай... go fuck yourself.

Тут на него опять напал приступ хохота, и он знаком велел мне убираться.

Так началась моя первая работа в Америке, в маленькой мастерской по изготовлению металлоконструкций. Первые два дня я изучал новые для меня американские чертёжные инструменты и правила, а в последующие три дня первой недели произвёл на свет и положил на стол мистеру Голдбергу пять чертежей. Это было примерно столько, сколько производили оба чертёжника в этой мастерской за целую неделю. В конце-концов, я был инженером с пятнадцатилетним стажем, а советские инженеры в моё время чертили сами. К концу второй недели мистер Голдберг вызвал меня к себе, закрыл дверь кабинета и предложил мне постоянную работу с окладом четыре пятьдесят в час. Как только я принял его предложение, он уволил своих двух чертёжников, китайца и мексиканца, которые работали у него много лет.

- Это капитализм, Алекс, - сказал он мне. – Мы здесь собрались не дурака валять.

По-английски это звучало так:

- We don't fuck around here, you know. We fuck ourselves. – И он разразился хохотом...

Много, много лет прошло с той поры. Я сделал успешную профессиональную карьеру. Я достиг уровня высшего руководства, по-английски говоря senior management в солидной инженерной фирме в Нью Йорке. Моё имя хорошо известно в профессиональных кругах в моей области. Но никогда в течение моей многолетней карьеры в Штатах я не получал такую гигантскую, стопроцентную прибавку к зарплате, какую дал мне мистер Голдберг без малого тридцать лет назад. Вот так: что ни говори, а иногда лучше не понимать изысканные английские идиомы.

Прислал Вульф Ихлов,
Northbrook, IL

20 лет спустя...

Айсберг. Мистерия города Градова

КОГДА-ТО

Иван Буров был популярен везде, кроме любимого города. Почти никто из жителей Градова буровской славе значения не придавал, хотя фамилия Буров и стала здесь именем нарицательным.

Неудивительно, что бюст на родине героя давно уже сделался частью ландшафта. К нему относились как к Пушкину: знакомый портрет (бакенбарды); слова на бумаге (по белому черные); облетевший сугроб на подножии памятника; одноименная улица, наконец.

Во всем этом была биография, но не было жизни. Настоящая русская жизнь - это страсть, высшим мерилом которой являются два слова по три буквы каждое*.

Одиссея знатного земляка - альпиниста, этнографа, воздухоплавателя и основателя ордена «Домино», получившего степень магистра в Свободном Университете Берлина и звание Царь Горы у аборигенов Ириан-Джая, мало кого занимала.

На краю главной площади города монотонный пейзаж половинило яркое здание. Дом-музей Бурова, известный в народе как «Айсберг», весь выложенный черными и белыми плитами, сияя у входа латунной доскою и замыкаясь вверху карандашно отточенной башней, являл собой нечто среднее между притоном и очагом культуры. Антиподы вполне уживались друг с другом, равновесие не было зыбким.

В подвале здания располагалось кафе «Мир», где ежевечерне собирались политики и коммерсанты, именуемые в городе «пиджаками». Свободный вход мог ввести в заблуждение лишь посторонних. Собирались всегда все свои, и крупных разборок поэтому не было. Распорядитель дома-музея, которого никто никогда не видал, еще при открытии «Мира» ввел жесткое правило: здесь постоянно звучала маршевая музыка, не утихавшая ни на минуту. Вероятно, для кого-то «юбер аллес»** был именно этот подвал.

Надводную часть «Айсберга», точней, его первый этаж, занимал кинозал, названный «Шарой» за то, что туда мог бесплатно попасть любой желающий. Визиты «на «Шару» не стали, однако, традицией для горожан, причем не столько из-за соседства с «пиджаками», сколько из-за репертуара, составляемого Распорядителем: классика мирового кино, разбавленная показом арктических льдов. Вкусы же градовчан соответствовали в основном тому, что предлагала Машина - гонконговский ящик, имевшийся в каждой квартире. Популярность Машины достигла такого масштаба, что даже годовалые дети откликались на звуки рекламы живее, чем на зов матери. Черно-белая любительская съемка из Арктики конкуренции не выдерживала, смотрелась бледно. Вернее, никак не смотрелась.

Экспозиция, находившаяся на втором этаже, пользовалась успехом у посетителей благодаря нескончаемым праздникам. К таковым в Градове относили и приезд очередного московского гостя, и выставку-продажу кормов для животных, и презентацию СП, и выступление местного хора мальчиков, не говоря уже о календарных датах. Почти всегда в гулких залах выпивали, закусывали, обзаводились знакомствами. Иллюзия жизни, бьющей ключом, была бы полной, если б не экспонаты, сумбурно расставленные вдоль стен (чего только стоил один лишь подарок Бурову от охотников за головами, красовавшийся аккурат у центрального входа).

Что было на верхних, закрытых этажах, никто толком не знал, но говорили разное. Любопытство возрастало по мере удаления объекта разговора от земли. Таким образом, чердак можно было считать воплощением слухов и тайн.

Сооружение-копье, словно парящее в воздухе и одновременно с этим вросшее в землю, собирало странные флюиды. Но что это - дым, туман или просто пар изо рта, разбирать было некому - подсчет ворон остался уделом чудаков типа Бурова. Его вспоминали не иначе как городского сумасшедшего с вечно задранной к небу башкой.

Приезд маэстро в Градов в 2008 году лишь усилил это впечатление. Высокий нескладный старик встретился с мэром, проигнорировал СМИ, после чего одарил детский дом телескопами и отбыл куда-то в Сидней. Подобного реализма публика не прощает. В сердцах земляков Буров был низвергнут до уровня математика Лобачевского, которого если и знают, то только по формуле для идиотов: «Математику уже затем учить следует, что она ум в порядок приводит».

«Айсберг» снесли год спустя. На его месте возвели торговый центр, названный «Бурофф». Строительством руководил Распорядитель, не ставший от этого более заметным, чем в предыдущие годы.



КУДА-ТО

Сам факт того, что последним отстроенным зданием Градова стал именно торговый центр, впоследствии сделался черною меткой эпохи. Вскоре после завершения строительства начался обвал прошлой жизни, заставивший каждого упереться лбом в стену и травить на асфальт часть нутра. Сгустки желчи, кропившие город, подбирали бродячие псы, кружившие стаями вдоль вымирающих улиц.

Градов, обрывавшийся бежевой рябью болот на северо-западе, дожил свой век размеренного быта, уютных традиций и розовощеких семей. Машина времени рванула с места на предельной скорости, веером раскинула слепящие огни, пошла кроить осколки вывесок и переулков.

Открытие нового вида энергии стало бомбой, взорвавшей планету. Россия в одночасье потеряла доходы от нефти и газа. В Градове спад производства развился в полный его паралич. Скоропостижно закрылись заводы и фабрики. Электрического огня, которым раньше собирались бурить землю, не хватало для обогрева жилищ и приготовления пищи. Впрочем, самой этой пищи, распределяемой по спецпайкам, тоже не хватало. Разбитые окна больниц зияли пустыми бойницами, а в пустых коридорах школ, институтов и банков ветер стелил занавески под самые потолки, качая потухшие лампочки. В черном небе всплывал безмятежный серебряный месяц.

Голова шла кругом у каждого, кто не успел бежать. Дороги на юг были перекрыты, да и там, видимо, дела катились еще страшнее. Это подтверждал поток беженцев, иные из которых селились прямо под крышами рынка - без стен. В домах стало слишком опасно из-за визитов незваных гостей, чьи жертвы кричали, как кошки. Любой горожанин вооружался чем мог, и всякий - со смутными целями. Люди искали друг друга, чтобы пить водку, курить анашу, коллективно ширяться и трахаться. Над площадью реяла сиплая музыка, усиленная динамиками - Распорядитель играл свои текущие сочинения, которые никто не слушал.

Отчаянье жизни родило апатию, апатия стала тоской, тоска неподвижно нависла над городом. Заряд общего недовольства грозил разорваться в тот самый момент, когда фронтон «буровского» центра украсил плакат об отходе на Север.

Было объявлено, что через месяц с одного из островов Северного Ледовитого океана под флагом Красного Креста должна уйти в дальневосточном направлении («туда, где сыто и спокойно») последняя цепь судов. Тысяч десять оставшихся градовчан достаточно быстро смогут добраться до них через тундру, сейчас уже никем не охраняемую. Здесь же, на площади, прошел показ фильма об Арктике (той самой, «айсберговской», поры).

Бросить все - и идти. Колебание было недолгим. На июньском рассвете влажная даль поглотила хлынувшую в нее человеческую лаву. Запеклось восходящее солнце.

Собаки в Градове в этот день выли, как никогда.



ВСЕГДА

Арктическая ночь. Хотя круглые сутки топится печь, стены становища промерзли насквозь. За ними - никак не земля, а вечно хохочущий холод, подбрасывающий на синих ладонях холодную картофелину луны. Слушаем радиоголос и открываем новую партию виски - того, что осталось от судна, погибшего в этих краях. Когда горячая волна дурмана накрывает тебя с головой, кажется, будто луна шарахнет-таки на землю, рассыпавшись сотней блестящих кусков. Тогда-то все и закончится, тогда-то все и начнется.

Снов почти нет. Лед громоздится у берегов. Космический черный простор. Космическое одиночество.

Иногда с ледяного неба падает снег. Снег такой же, как в городе. На одной из градовских улиц стояли два тяжелых шара - должно быть, еще со времен сталинской эры в архитектуре. Они были прекрасны, как любое окно жилого дома, в котором ночью не гаснет свет. Возле них назначались свидания, и, вероятно, читались стихи.

Прощай, любимый город,

Уходим завтра в море.

И снег летит за ворот,

И наконец-то волен.

Север смотрит на тебя непрерывно, как портрет Бурова когда-то в «Айсберге». Надо повернуть портрет к стене, так, чтоб не подглядывал, надо поглубже зарыться в одеяла и спать. За туманами, метелями, дождями - холод, мрак и ледяная гладь. Это судно навсегда отрезано от мира, это цепь, с которой не сбежать.

Когда градовчане закончили свой переход, дойдя до последнего острова, они нашли лишь разбитое судно. Часть экипажа осталась на «Беринге», ибо поломка казалась легкоустранимой. Однако все вышло иначе, и мертвое судно затерто во льдах. Помощь прибудет не раньше, чем в следующую навигацию. Запасы, явно не рассчитанные на появление лишних ртов, стремительно тают. Вертолеты с продуктами, которые давно должны были прилететь из Скандинавии, скорее всего, сбиты нашими ВВС на границе.

Часть горожан средь жестокой зимовки повернула назад и пропала во льдах. Среди тех, кто остался, многие вспоминают Распорядителя, который подвигнул толпу на поход, но сам так и не появился.

«Беринг» никуда уже не может бросить о себе вести. Полгода ночи, северных сияний и таких метелей, что отшибают даже память, оставляя только ужас и восторг.

Арктическая ночь. По ледяным просторам и скалам ступает Буров: от звезды к звезде, ставит и проверяет ловушки - делает то, что делает здесь каждый день. Иногда он поднимает заиндевелые ресницы на северное сияние и смеется, и небо отвечает ему тем же. Потом он приходит домой, кормит собак, греется у огня, пьет крепкий чай, ест свежую оленину - и лезет в мешок спать, в мешок с головой. А когда он однажды проснется, веселый, находчивый и молодой, то обязательно вспомнит про «Беринг», и всех нас спасет, и мы сможем вернуться в свой город, в котором все будет иначе, и отстроим в честь Бурова дом. Говорят, что уже нарисован проект - дом на том самом месте, где сейчас этот гребаный центр.

Новости Яндекс. 25 декабря 2027 года. Президент России Александр Большаков посетил с официальным визитом самый северный город планеты - столицу Ледяной Гряды город Градов. В ходе визита состоялось открытие 200-метрового ледяного памятника Распорядителю города Градова, кавалеру ордена Полярной звезды, академику Ивану Бурову. Также президент России посетил крупнейший в стране комплекс по производству питьевой воды из айсбергов. Как отметил Александр Большаков, «марку питьевой воды «Бур-Бур» знают во всем мире. Мы гордимся тем, что наш проект является одним из наиболее эффективных и прибыльных, и позволяет отечественной экономике с надеждой смотреть в завтрашний день». Напомним, весь процесс - от разрезания айсбергов до фасовки по бутылкам - выполняют совершенные японские автоматы без привлечения людей. Визит президента России в Градов завершился посещением местного Дома культуры имени Великих Ушедших. Президент России подчеркнул, что Минрегионразвития подготовил программу строительства городов-спутников Градова. Реализация программы начнется в 2028 году.

Олег Григораш



* «Бог» и «х.й»

** «Превыше всего» (нем.)

Завоевываем Америку

Побит мировой рекорд стоимости квартиры.

По информации американского издания The New York Observer, что за 150 млн долларов проданы пять роскошных номеров в нью-йоркской гостинице The Mark Hotel общей площадью 3000 кв. метров, размещенных на трех верхних этажах. По данным американского издания, приобрел жилье российский олигарх-эмигрант Леонард Блаватник, который сколотил 9,4-миллиардное состояние на инвестициях.

50-летний Блаватник уже пригласил дизайнеров и архитекторов, которым предстоит отреставрировать и соединить пять блоков, из которых и будет состоять будущее жилье русского богача. Сейчас в аппартаментах Блаватника — 23 спальни, 25 ванных комнат и 5 будуаров. Кроме этого, во владениях бизнесмена окажется крыша, на которой расположен большой павильон с камином, терраса в 230 кв. метров, зимний сад и тренажерный зал.

Ранее самой дорогой квартирой считался пентхаус на верхних этажах также ньюйоркской гостиницы The Pierre Hotel. В 2006 году он был продан за 70 млн долл. В квартире 16 больших комнат — включая пять хозяйских спален, семь ванных комнат и три душевых, комнаты для гостей и прислуги.

New restaurant in Eiffel Tower

PARIS (Reuters) - French top chef Alain Ducasse takes his cooking to new heights on Saturday as he opens a restaurant on the second floor of the Eiffel Tower, at 125 meters (410 feet) above ground.

The Jules Verne restaurant was refurbished over four months by architect Patrick Jouin. Special glass was used to enable diners to see the view even when dark and the lights were on in the room.

Ducasse, who heads a range of restaurants around the world and has garnered a record 14 Michelin stars, created an underground 'cooking laboratory' nearby to prepare some of the dishes and keep a large wine cellar because the 45 square meter (484.4 sq ft) tower kitchen was too small to serve 120 guests.

But the dishes are completed by a team of 17 headed by Pascal Feraud in the tower.

Ducasse told French television he aimed to make the restaurant a shop window for French cuisine. But he said the Jules Verne would not become a luxury restaurant such as his three-star flagships Plaza Athenee in Paris and Louis XV in Monaco.

Ducasse recently opened in the Dorchester in London and has restaurants in New York, Las Vegas, Hong Kong, Tokyo and several other places in Paris and in the rest of France.

At Jules Verne the lunch menu costs 75 euros ($107.8) and the dinner menu ranges from 155 to 170 euros, plus drinks.

(Reporting by Marcel Michelson; editing by Elizabeth Piper)

В Калифорнии выставлен на продажу бывший дом Ринго Старра

На продажу выставлен бывший дом Ринго Старра, ударника группы The Beatles. Об этом сообщает Los Angeles Times. Особняк можно купить за 4,2 миллиона долларов.
Площадь поместья превышает четыре тысячи квадратных метров. В особняке пять спален, библиотека, спортзал, бассейн и шесть каминов. Кроме того, предусмотрены также помещения для прислуги.
Считается, что в этом доме была написана песня "California Dreaming" группы The Mamas & The Papas. В поместье часто проводились вечеринки, где участвовали Джимми Хендрикс, Джон Леннон и другие легенды 1960-х.

Деревенская жизнь глазами художника

Готовя мини-ретроспективу творчества Андрея Борисовича Некрасова в качестве архитектора-карикатуриста , мы предложили ему поразмышлять с карандашом - точнее, с рапидом - в руке на тему смычки города и деревни в современную эпоху. Он живо откликнулся, тем более что эта тема волновала его и раньше.

Как видно, в типологическом смысле такой гипотетической «точкой схода» выступает пентхауз, в котором могут обитать как предающийся радостям жизни новый русский, так и по-прежнему работающие до изнеможения дед с бабой с прочими известными персонажами. Первому ближе понтовая корабельная эстетика, вторым привычнее кондово-избяная.

В созвучии или на контрасте с «материнским телом», пентхауз акцентирует и артикулирует его вящую неархитектурность. В том же реабилитационном направлении работают и фирменно-некрасовские скелетоны обнаженных конструкций, лестничных маршей и консольных выпусков, а также современные средства ландшафтного дизайна вроде геопластики и озеленения, городской мебели и художественно-осмысленных инженерно-технических устройств.
Основной же вывод нешуточно гиперреалистичен - еще когда продекларированное воссоединение города и деревни остается на бумаге и в информационную эру...

Орландо Блюм строится

Orlando Bloom is building an eco-friendly house in the British countryside. The "Pirates Of The Caribbean" star decided to construct his own green home because he can't afford to buy a property in London.
The actor complained to Britain's Daily Express newspaper: "I was trying to buy somewhere in London but couldn't afford it. It is not the actors making money, it is the boys in the City."
However, the project has been a lot more time consuming and expensive than Orlando had anticipated.
He said: "I wanted to make a green house, a place that felt safe and comfortable and out of the way. But building a house has been so stressful, it has taken double the budget - but I did make changes."
The 30-year-old, who is a committed environmentalist, recently traveled to the Antarctic for environmental organization Global Green to study the effects of global warming.
Orlando explained: "I slept in a room the size of a bus shelter and shared a toilet and bathroom with 27 other dudes. It was the most surreal experience I have had in a long time."
Meanwhile, Orlando has not ruled out getting naked when he makes his West End debut in David Storey's play "In Celebration" this July.
When asked if he would reveal all, he replied: "Hmmm, naked in London? There's nothing wrong with a little bit of nudity. I'm not sure I'll be getting all my bits and pieces out thoug

Homeland memory

Bolshevik Luxury

I get up every morning at 6:30 to get Oscar O'Brien ready for school, and then I take him down to catch the yellow bus. Sometimes I put my jeans on right over my jammies. The one consistent element in my morning outfit is my footwear. Every morning I wear my traditional Russian wool boots, or "valenki." They have been made this way from 100% boiled wool for 300 years, except that now, in the modern era, they come with detachable galoshes for when it snows. Boy are they cozy. And you don't even really need socks. (Well, maybe if it goes below zero.) Yesterday it was nippy and I wore them out on the town with my jeans tucked in, and got compliments from my agent, my publisher, and my dentist. They're hipper than Uggs and can be had for only $80 from www.valenkisrus.com.

Незаслуженно неизвестные

Слово об инженерах проектов

У всех на слуху имена архитекторов, спроектировавших известные здания в различных городах мира. В любом справочнике по городам и весям вы обязательно найдете информацию о том, кто спроектировал именитое здание. И почти никогда не присутствует имя автора инженерной конструкции здания. А ведь без инженера НИ ОДНО выдающееся здание никогда не было бы построено! Мне кажется, что это очень незаслуженно - такое умолчание соавтора проекта. Постараюсь эту ситуацию исправить по мере своих сил.

Это что-то!

Многа букаф, говоря по-подонковски...

В середине восьмидесятых в совершенно глухих местах на границе китайской Гоби с монгольским Алтаем нашли золото. В огромном, больше пятисот тонн металла, месторождении. Золото было не россыпным, которое можно мыть лотками и бутарами, а коренным: растворенным в гигантском гранитном массиве. Массив торчал из склона пологого южноалтайского хребта, как врезавшийся в землю бумеранг бога и уходил в землю глубже, чем доставали буровые станки. В каждой тонне этой монолитной массы было размазано по десять грамм золота.

Геологическая партия, отыскавшая месторождение, состояла из людей двух видов. Пятеро ведущих геологов, управлявшихся с полевой геохимической лабораторией и размечавших сетку скважин, приехали на Алтай из Советского Союза. Остальные десять имели гражданство Монголии, однако монголами по крови они не были, а были казахами и родители их жили на самом западе страны, на границе с СССР. Монголы-скотоводы их не любили и однажды чуть не убили одного из лаборантов, возвращавшегося из Цецега на уазике. Собственно, и убили бы, если б руководитель партии не выехал встречать его и не открыл огонь из "Стечкина", не тратя времени на пустые разговоры. Девятимиллиметровые пули оказались прекрасным средством для спасения жизни.

Власти аймака построили на каменистом плато рядом с гранитным кряжем маленький поселок из пяти домиков, лабораторно-административного здания и нескольких бытовок. Геологи оборудовали помещения всем необходимым для разведки и анализа руд. Руководитель партии, поклявшись кому-то в чем-то в Чите, получил в свое распоряжение систему спутникового приема, которая обосновалась в глухом кунге с шаром защитного кожуха и позволяла смотреть и слушать практически весь мир - если, конечно, знать координаты соответствующих спутников.

Партия разбурила, оценила и описала месторождение. Кроме золота, гранит содержал массу серебра и меди, утраивавших его стоимость, а в окружающих породах попадались богатые касситеритовые и колчедановые жилы. Гора покрылась многочисленными скважинами, в полевой лаборатории скопились несколько десятков тонн керна и поверхностных образцов. Почитав предварительный отчет, написанный руководителем партии на машинке под копирку, вполне можно было повредиться умом от радужных перспектив.

На все это ушло пять лет. Каждый год руководитель партии с замом и ящиками бумаг и образцов улетали в Улан-Батор, зам и ящики оставались там, а руководитель и бумаги ехали в Москву. Каждый раз он возвращался из Москвы все более мрачным. Наконец, в конце 92 года, он приехал и приказал сворачивать работы. По причине ликвидации самой их экспедиции. Больше никому в Москве она была не нужна. Золота тем, кто оказался у кормушки, хватало и в пределах России, да что там - в государственном золотовалютном фонде.

Геологи собрали свои пожитки и задумались над тем, что делать с поселком и оборудованием. С одной стороны, судя по видимым в телевизоре событиям на родине, оборудование это, да и само золото вряд ли кому-то в обозримой перспективе могло потребоваться. С другой - взять пример с лучших из новорожденных отечественных бизнесменов и продать станки, лабораторию и спутниковую систему китайцам через границу, напоив монгольских пограничников китайской же водкой, душа как-то не поворачивалась. Это было бы слишком просто, а люди, искавшие в глухих пустынях уран, вольфрам и золото, таких простых решений избегали.

Руководитель партии придумал план. Он приказал поставить все системы поселка на консервацию. Договорился с сомонным главой о создании местного предприятия. Передал на его баланс все имущество экспедиции и один комплект документации по месторождению. Подписал приказ о назначении старшего и наиболее опытного казаха-геолога его директором. И приказал ему дождаться возвращения руководства, сохраняя доверенное в целости и строгой тайне. Месторождение превратилось в отдельную самостоятельную структуру и управляли ею люди, умеющие подчиняться приказам и выполнять их невзирая на обстоятельства.

Русские уехали, а казахи остались жить у подножия золотого кряжа. Поскольку экспедиция перестала платить им зарплату, они стали зарабатывать на жизнь ремонтом техники и помирились с монголами, ни черта не понимающими в двигателях. Потом четверо самых молодых казахов отправились домой на Алтай и вернулись с женами и детьми. Полученный приказ запрещал использовать имущества поселка и жили они в юртах. Технической работы на всех не хватало, поэтому младшие стали разводить купленных у монголов овец и окончательно перестали отличаться от местного населения. По всей видимости, их фирмочка представляла собой единственное в мире геологоразведочное предприятие, укомплектованное оборудованием, высококвалифицированным персоналом - и занятое преимущественно заготовкой бараньих шкур и починкой грузовиков.

И каждый день они объезжали патрулем территорию месторождения, от центральной площадки поселка и до последней скважины. Кенжегази, старший геолог, ставший директором, очень боялся, что с поселком что-то случится - сгорит от удара молнии, например - и материалы отчетов погибнут. За оборудование он не боялся - завезли один раз, завезут и еще - но он отвечал за информацию стоимостью в миллиарды долларов, записанную на уязвимой бумаге. Если бы это было возможно, он высек бы текст отчетов и карты на самом гранитном теле пласта, но такой возможности у него, во-первых, не было а, во-вторых, это не решило бы проблемы секретности. Поэтому он составил второй комплект карт территории и тщательно наносил на него все изменения - от унесенной ветром скважинной вешки до нового русла ручья, проходящего между проекциями рудных тел. Съездил в аймачный центр, дешево продал китайцу-перекупщику найденный в кварцевом керне золотой самородок и вместо подержанного джипа купил чудовищно дорогой ксерокс и китайский бензиновый генератор. Привез все это домой, поставил в юрте, три месяца копировал документы, печатал на машинке описи и получил в итоге дублирующий набор материалов. Убрал толстенные папки в ящик и надежно спрятал. Это был сущий идиотизм, но так ему было спокойнее.

Кенжегази понятия не имел, что русского руководителя партии и его заместителя случайно убили в Новосибирске местные бандиты, с которыми те повздорили в ресторане, гуляя по поводу возвращения на родину. Контейнеры с отчетами геологоразведки и образцами породы простояли три года в тупике читинской железной дороги, пока их не опростали для перевозки каких-то вещей. Документы с грифом "СС" пошли на свалку, а сверху их засыпали куски гранита, нашпигованного золотом. Полной информацией о месторождении не обладал больше никто, а разрозненную еще следовало отыскать по институтам, систематизировать, и в России 95 года заниматься этим никто не собирался.

Потом пришли ниндзя. Они двигались по касситеритовым жилам, молотками выбивая самые богатые места и отвозя собранное на двух старых грузовиках китайцам. Олово упоминалось в отчетах и Кенжегази считал богатые оловянные руды перспективными для разработки с территории России. С его точки зрения, жилы были такой же собственностью предприятия, как кунг с антенной, ящик с копиями отчетов и дизельный генератор. Кроме того, он не любил китайцев по причинам личного характера, а ниндзя тесно сотрудничали с ними. Казахи встретили ниндзя в степи, положили лицом в пыль и объяснили, что дальше идти нельзя. Потому что дальше олово станет очень дорогим. Неприемлемо дорогим.

Ниндзя ушли. И вернулись через неделю. С ружьями. И их было почти два десятка. Кенжегази, выплюнув передние зубы, согласился, что олово все же не очень-то дорогое. Потом он угнал уазик и поехал к пограничникам. Ехать было недалеко, вернулся он гораздо быстрее и тоже не один. Одного ниндзя подстрелили, остальные простояли в глубокой тесной яме двое суток. Потом их забрали милиционеры и пообещали расстрелять за шпионаж в приграничной зоне. Ниндзя отдали все заработанные у китайцев деньги, один из грузовиков, уехали и больше уже не возвращались. Кенжегази дешево вставил в райцентре новые зубы и ужасал скотоводов полированной нержавеющей ухмылкой.

Летом 1999 года в сомон приехала поисковая экспедиция крупной геологоразведочной компании. Компания уже залицензировала почти десять процентов территории страны для геологоразведочных работ и прикидывала, что еще можно оставить за собой.

Кенжегази глубоко задумался. В отличие от ниндзя, канадцев нельзя было положить в пыль или посадить в яму. Во-первых, потому, что из ямы их сразу бы выпустили и посадили на их место Кенжегази. А во-вторых, потому что Кенжегази уважал профессионалов, занятых тем же, чем и он. Однако месторождение надлежало сохранить. Пока канадцы копались на дальней восточной границе сомона, но рано или поздно геохимические анализы и спутниковые снимки приведут их к гранитному массиву. И, когда они увидят поселок, геологические траншеи и скважинную сеть, отвадить их станет невозможно. Район отлицензируют в Улан-Баторе для детальной геологоразведки, пригонят технику, поставят охрану и, когда русские разберутся со своей политической неразберихой и вернутся, их будет ждать огромный комбинат, перемалывающий гранит в золото, серебро и медь для экспорта в Канаду. И виноват в этой будет только он. Кенжегази вспомнил двадцатилетней давности зимнюю стажировку на полуострове Таймыр, представил, каково это - добывать вольфрам на пятидесятиградусном морозе - не дожидаясь рассвета на бешеной скорости помчался в райцентр, утром пришел в библиотеку администрации и принялся методично конспектировать сборники документов.

Канадцы действительно хорошо изучили снимки. Уже через неделю их набитые снаряжением лендроверы тащились по разбитой дороге на запад. За день они прошли пятьдесят километров, быстрее перегруженные машины по такой местности ехать не могли. До кряжа оставалось еще около шестидесяти километров, когда на пути обнаружилось неожиданное препятствие. Вся степь, от края до края, была заполнена сплошной массой овец. Стадо медленно продвигалось на восток, навстречу машинам. Водитель переднего лендровера бибикнул, потом вообще перестал отпускать клаксон, однако флегматичные животные не пугались тонкого гнусавого сигнала. Колонна завязла в стаде, как в болоте. Конца и края этому потоку видно не было, овцы еле брели, иногда опуская голову и выщипывая пыльные травяные кустики. Канадец высказался о местном животноводстве и заглушил мотор.

Через пять часов, когда геологи устали ругаться и впали в мрачное оцепенение, откуда-то из-за горизонта сквозь овечьи боевые порядки к ним приехали четыре всадника. Один из приезжих объяснил сопровождавшему геологов студенту-переводчику, что канадцы неудачно выбрали маршрут движения и оказались посреди сборного пункта местных животноводов. На вопрос, сколько еще могут собираться эти чертовы животные, последовал ясный, как день ответ: хуй его знает, пока и десятая часть не подошла. Незнакомые с практикой разведения овец канадцы представили себе стадо в десять раз больших размеров и пришли в полное уныние. Приезжий посоветовал разворачивать машины и попытать счастья через месяц. После чего развел костер и накормил геологов изумительной шурпой с диким луком.

Утром жертвы животноводства развернули джипы и поехали заканчивать геохимию на прежнем месте. Почему-то стадо им совершенно не мешало. Когда машины скрылись за горизонтом, первый встречавший их скотовод поблагодарил трех других, те отправились откармливать оголодавших за время "осады" животных на прежние пастбища, а сам он со своей маленькой отарой двинулся в сторону поселка.

Через месяц канадцы вернулись. Никаких овец по пути им не встретилось, зато в десятке километров от невысоких гор путь колонне преградил пыльный дребезжащий уазик. Из уазика вылез крупный человек с винтовкой на плече и, лязгая стальными зубами, на плохом английском осведомился, что они забыли в таком негостеприимном месте. Изучил предъявленные документы и посоветовал проваливать чем дальше, тем лучше. Потому что лицензия на геологоразведочные работы в этом районе принадлежит совсем другой компании и канадцы уже заехали на ее территорию километров на пять. Потом "хозяин степи" продемонстрировал копию выданной три дня назад лицензии с эксклюзивными правами. Выслушал кислые поздравления, поправил винтовку и поинтересовался, следует ли ему вызвать полицию, чтобы соблюсти законность и все ли у гостей в порядке с рулевыми механизмами в машинах.

Кенжегази спасло дикое монгольское законодательство и полная неразбериха, царившая в Бюро природных ресурсов. Прилетев в Улан-Батор и попав в БПР, он моментально обнаружил две приятные неожиданности: во-первых, никто его там не помнил и не знал, за десять лет от старых кадров Министерства Горной промышленности не осталось и следа, а новые демократически мыслящие администраторы в недрах смыслили меньше, чем свиньи в бижутерии. А во-вторых, принятый три года назад и прошедший в пустынной ссылке мимо его внимания закон о полезных ископаемых позволял очень быстро и за сущие гроши лицензировать что и где угодно, не утруждая себя ни доказательствами запасов, ни вообще какими бы то ни было формальностями. Улан-Батор застраивался аккуратненькими коттеджами из красного кирпича, повсюду катались новенькие джипы и в воздухе пахло шальными деньгами. В этой бодрящей атмосфере Кенжегази оформил в безраздельное пользование для своей маленькой компании внушительный надел территории, на всякий случай включавшей перспективные, с его хозяйской точки зрения, площади на флангах основного месторождения. Ни одной живой душе в БПР и в голову не пришло спросить, зачем похожему на уголовника мрачному мужику понадобился кусок каменистых алтайских косогоров и что он там намерен делать, а если и пришло, то спрашивать человека с такой нержавеющей улыбкой чиновники побоялись. Только взяли на лапу за срочность оформления. Приступ мирового капитализма был отбит практически без потерь и о золоте по-прежнему никто ничего не знал.

Кенжегази вернулся на месторождение, выгнал оттуда в шею канадцев и тяжело задумался. Увиденное в столице наводило на мрачные мысли. Казах, несмотря на монгольское гражданство, всегда считал себя скорее гражданином СССР, саму Монголию полагал шестнадцатой республикой, и вторжение в страну западных горнодобывающих компаний выглядело для него не менее страшным и немыслимым, чем вход в Харьковскую область танковой армии НАТО. Судя по карте, увиденной им в БПР, перед натиском международных корпораций пала уже вся центральная часть Монголии, маленькими островками в море западных лицензий торчали производственные анклавы Дархана, Эрденета и Чойбалсана и даже крупнейшее стотонное месторождение коренного золота Бороо, на его памяти вписанное в производственный план "Главвостокзолота", разрабатывала теперь какая-то австралийская шарага. Более того, случилось нечто и вовсе невообразимое: совершенно секретную стратегическую урановую смолку в песках юго-восточной Гоби искали не поисковые группы "Атомредмета", а канадцы и те же австралийцы с логотипами International Uranium на куртках. В довершение несчастий, из природы и общества, судя по всему, исчезла не только его маленькая экспедиция со своей драгоценной горой, но даже и само всемогущее Мингео СССР. Все это говорило об одном: СССР в целом и Россия в частности оставили все позиции в Центральной Азии и непонятно, когда вернут их обратно.

Каким образом следовало выполнять приказ в таких странных обстоятельствах, Кенжегази сказать затруднялся, однако ему было совершенно ясно, что долго эта авантюра продолжаться теперь не сможет. Остановить экспансию огромных корпораций силами его десяти казахов было нереально. Рано или поздно кто-то дознается о составе и количестве руды на его участке, в крайнем случае - определит со спутника наличие крупного месторождения, и тогда судьба его экспедиции и месторождения будет решена быстро и радикально. Лицензию отберут любым законным или незаконным способом, им всем дадут пинка под зад и тот факт, что сейчас богатствами золотой горы воспользоваться все равно некому, Кенжегази совсем не утешал. Потому что это сейчас некому, а пройдет еще лет десять и русские вернутся. Они всегда возвращаются. В любом случае, пока следовало если не остановить, то по возможности замедлить продвижение западных экспедиций в глубь сомона, а также по возможности отыскать правопреемников Мингео и передать, наконец, полторы тысячи тонн золотого эквивалента законным владельцам.

В последующие годы он сильно увлекся политической деятельностью. Мотаясь по стоянкам пастухов с "образовательной программой", геолог вовсю рассказывал об ужасах "империалистической добычи полезных ископаемых" - о тучах ядовитой пыли, накрывающих стада, о реках, текущих кислотой, о колодцах, вода их которых растворяет кишки, о расползающихся от карьеров оврагах - и имел с этими проповедями буколического образа жизни бешеный успех. Демонстрации монголов-скотоводов оказались очень эффективным средством в борьбе с "империалистическими колонизаторами", стада овец по опробованному когда-то сценарию блокировали любые попытки канадцев и австралийцев вести геологоразведку в радиусе ближайших ста километров. Сотрудника пиар-департамента Asia Gold, приехавшего укреплять отношения с общественностью, выволокли из машины прямо на площади перед зданием администрации и едва не удавили арканом. Милиция отобрала его у "активистов экологической партии" в последний момент, активисты просидели месяц под замком, однако всякое желание налаживать отношения с местным населением у австралийца пропало раз и навсегда.

Русские вернулись раньше, чем ожидал Кенжегази. Спустя четыре года в офисе раздался звонок, трубку снял его помощник. Звонивший говорил на языке, которого казах не слышал больше десяти лет. Человек звонил из Москвы, просил связать его с директором месторождения и никак не мог понять, почему у его собеседника срывается голос.

Кенжегази находился на митинге в райцентре, Узнав о том что его двенадцатилетняя одиссея подошла к концу, он осекся посреди пламенной речи на полуслове, сел в уазик и на пол-дня уехал в степь. Потом вернулся и остаток дня перечитывал свою копию старого отчета. Он хотел встретить русских в хорошей форме и не путаться в цифрах при разговоре.

Как его нашли? По чистой случайности. Крупная российская корпорация приобрела сибирский отраслевой геологический институт. В процессе инвентаризации документов пожилой эксперт Мингео наткнулся на отчет об анализе кусков гранита с аномально высоким содержанием буквально "всего хорошего", за исключением разве что платины. Ни заказывавшей анализ организации, ни людей, работавших с ней, уже не было в пределах досягаемости, а то и в живых, но заместитель директора института рассказал, что его предшественник упоминал о каком-то невероятном золотом месторождении, открытом перед самым распадом страны в труднодоступном районе Монголии и что гранит этот - оттуда. Еще год прошел в поисках сохранившихся в других источниках рассеянных материалов и живых очевидцев из читинской и иркутской экспедиций, помнивших о снаряжении партий в Монголию. Информацию о районах деятельности этих партий удалось добыть в архивах СВР, в которых осели старые отчеты КГБ о поисках стратегически важных ископаемых. Наконец, определенное время потребовалось, чтобы сопоставить бурную активность неведомо откуда взявшейся в глухой степи партии зеленых с районом вероятной работы советских геологов и соотнести личности руководства новоявленной партии c фамилиями, оставшимися на бланках старых иркутских заявок на исследования образцов.

Больше всего приехавших из России специалистов потрясли две вещи. Масляные, лоснящиеся дизели на консервации - в стране, где любой бесхозный агрегат разбирают на запчасти за день. И процедура отбора проб - когда соскочившие с лошадей прокопченые и загорелые до черноты пастухи без единого лишнего движения управились с пневмобуром, аккуратно разложили керн в мешочки и заполнили сопроводительные документы. Потому что это, как в известном анекдоте, "были, сцуко, очень хорошие геологи".